Nunyamo

Оглавление

 

 

ПОЛЕТ

2000

 

                                   Борода      Отъшелъникъ  Правда ваша…  Ночь 

Полет

 

Владимiръ Щановъ

 

*

Борода

   Автобус должен был подойти вот-вот к платформе. Народ собирался. Азъ приметил среди уставших и озабоченных его с виду добродушное и вдумчивое лицо. С большой черной окладистой бородой.

   «Должно быть человек верующий, - подумал азъ, - неплохо бы с ним поговорить, что-то ценное приобрести от общения.»

   Как вы понимаете: мое кресло оказалось рядом с ним.

   Он был большой, крупный мужчина. Глаза отражали спокойствие и уверенность.

-      А вы едете в…? – спросил азъ.

-      Да, конечно… Сей час все дороги ведут. Едут. Это хорошо. Хотя – знаете – понаехало тут…полно и всякой швали.

-      Кого? – не ожидал азъ таких слов из его, как мне казалось, молитвенных уст.

-      Шваль, говорю. Всякая дрянь заполонила Русь. Посмотрите: жид на жиде и татарином подгоняемые…Русских лиц не вижу, - он покосился на меня. – Ну, разве ты только…

   Внутри меня что-то съежилось от неприятия. Когда идешь-бредешь по вольным полям, лесам, то, бывает, забредаешь на зловонные свалки. Мне враз расхотелось разговаривать. И азъ уже шибко сожалел, что свелся с этим бородатым мужчиной.

   «Вот еще напасть…так мне дураку и надо…всё только собственные хотения имею…больше ничего…»

   А мой сосед все более расходился…он говорил уже не для меня – а на пол-автобуса…

-      Жиды затопили собой Русь! Всех их стрелять надо…всех!…Кому служите? На кого работаете?!

-      Прям как на допросе в застенках…-сказал азъ про себя, но вслух произнес добродушно: Да полноте-ка вам…что вы, в самом деле?…

-      Да и ты, магометянская рожа, туда же?!

   Азъ с удивлением обернулся: но рядом со мной не было ни монгола, ни турка…

-      Да это я тебе, неумытое рыло!…

-      Мне?

-      Да! Пшел вон отсюда…воняешь тут свининой…

-      Простите, но агаряне свинину не едят, и жиды тоже…

-      Да я тебя!! – он поднялся во весь свой могутный рост, заслонив солнце, светившее в широкие окна автобуса. - Уберите от меня этого евреина!..

-      Извините: так за кого вы меня принимаете…я что-то не пойму?

-      А неча и понимать, сволочь! Не воняй со мной рядом!

   Пассажиры зашушукали на меня:

-      Да пересядьте вы…от греха подальше…не в себе, видно, борода-то…

-      Не в себе…

-      Не в себе…

-      А нет, как раз: в себе…- но азъ встал и перешел на свободное место.

   Всё стихло.  Только ревел двигатель автобуса.

   Мы приехали в пункт назначения. Азъ нечаянно задел своего неудавшегося попутчика при выходе, и не без внутреннего содрогания подумал, что опять: как начнется…

-      Здравствуйте, - добродушно приветствовал он.

-      Здрасте…- растерялся азъ.

-      Что, тоже в наши места приехали? Это очень хорошо. Сюда едут настоящие дети Руси. А в вас очень знакомые черты…словно вы из известного рода?…

-      Да, - отозвался азъ без улыбки, - из Рюриковичей.

 

 

Отъшелъникъ

   Наш вездеход остановился. Я мотнулся головой, ударился лбом в костлявую спину деда Кэлильына. И проснулся.

-      Вылезаем, - послышалось.

   «Больно охота – я тут пригрелся…»

   Но все находящиеся в этом железном ящике-кузове шустро покинули свои насиженные места и устремились наружу.

   Свечерело. Справа высились скалистые сопки. Целая гряда с обломанными вершинами. Казалось, что они прикреплены к синему-синему небосклону, который все тучнел мглою увядающего дня. Увядающей поздней осени. Во все остальные стороны разбежался простор тундры. И только пару яранг торчало в этой тихости…

   Нам обрадовались. В одну из яранг этого стойбища подалась вся наша бригада. Разселись на шкурах, разостланных по кругу у этого уютного и удобного жилища древности, а в центре – костерок. Меня отжали от входа и подвигли вглубь. И я оказался у висячей оленьей шкуры…от нее исходил запах животного, которому этот северный народ воспел столько похвал, чуть ли – не боготворил. Но – не возвел до Творца…И правильно: ведь разумных может созидать только Разумный…

   А вот за этой шкурой была…спальня. Там такое крохотульное пространство – опять же все из шкур оленьих – чтобы удержать тепло, там же и кукуль-спальник. Никакого мороза не забоишься…

   Я предвкушал…во рту выделялась слюна к принятию вареного оленьего мяса…но мне сунули в руки горяченную тарелку.

-      Это – что?

-      Это баночный борщ! – успокоила меня девушка из этой бригады.

   «Вот еще: борщ из стеклянной банки не едал…в тундре-то…» - в пору было обидеться. Но оглядевшись, я увидел радостные лица моих сопутников. Они все говорили-говорили, мешая чукотскую речь русскими словами…

   «Вот еще: не едывал…» - мне, честно сказать, такая пища была не по нутру. Но: чтобы не обидеть, я через силу похлебал хлёбала… Женщины бойко орудовали у костерка, пытаясь поскорее всех накормить. Поэтому меня не упрашивали, а доложили в мой недоеденный борщ еще жидкости и отдали другому.

   В алюминевой кружке зато был крепкий и пахучий чай. Я с удовольствием попил, обжигая губы, обжигая руки…

   После чая закурили. Да еще как…от костра такого дыма не бывает…

    В яранге был еще один русский. Он сидел близ входа. По его землистому лицу скользили блики от костра. Безучастные глаза замерли. Он был безразличен к происходящему. Но принимал все, что ему предлагали и кушал не торопясь. В нем была некая мертвенность.

-      Вер, это кто?

-      Да, вон там, в сопках живет…

-      Один? отшельник, что ль?

-      Один совсем живет. У него там яранга. Давно живет…

-      Надо же…а сюда-то что?

-      Заходит…хлеб берет…

-      Ну, даёт…

-      Тут уж все привыкли…

   Но при мысли о такой уединенной жизни по моему сердцу прокатилась теплая волна.

« Разве плохо: вот так? Один. Округ сопки, тундра…рыба – лови себе…за хлебом сходишь иногда в бригаду…сюда регулярно вездеходы приезжают, завозя нужное…Эх, здорово!»

   Только почему-то не было радости в этом человеке. Эта мертвенность заглушила в нем все. Он не видал даже себя. И вникать не хотел.

   «Что-то с ним не то…»

   Я смотрел на него, и он, переходя взглядом от костра, задел им за мои глаза. Его словно кольнули. В его угасших очах шарахнулась тень и забилась в глубинах его встрепенувшейся души. И он поспешил увести свои глаза в сторону….

-      Ну, поехали!..

   Стали собираться. Мне же пришлось задержаться. За рукав моей фуфайки ухватилась пожилая чукчанка. Все лицо ее было в морщинах, но глаза горели задоринкой и участливостью. Она говорила по-своему, держа в руках сверток. Я только с трудом уразумел, что она хочет передать посылочку в город Сильной женщине – точнее женщине по имени Омрынаут.

-      Я не знаю…

   Мне на выручку подоспела Вера:

-      Она хочет, чтобы ты передал эту посылочку Омрынаут.

-      Понимаю…но я такой женщины не знаю…

-      Вот чудак: да Лене передай…работаешь с ней и не знаешь?

-      Лене? Тимошиной?

-      Ну да?

-      Так…

-      Ее настоящее имя Омрынаут. Она ведь родилась в этом стойбище. Ну, в смысле их бригада, конечно, была тогда где-то в другом месте, может, вон в тех горах…

-      Хорошо…хорошо! Конечно, конечно, передам!

-      Это – ее мама, Ленина мама…

-      А-а!…

   Женщина засияла радостью и подала мне шкуру молодого олененка.

-      А это она дарит тебе в знак благодарности…только твоему ребенку…У тебя кто?

-      Дочка.

    Вера перевела женщине мои слова. И опять яранга осветилась ее радостью и светло стало во мраке надвинувшейся чукотской ночи.

-      Бери, бери…

-      Спасибо, спасибо…

   Мы шли к вездеходу. Все уселись по своим местам.

   И тут я увидел одинокую фигурку на ровной поверхности тундры; к скалам двигался человек. Тот человек…он обернулся пару раз. И с неприятностью вновь встретился с моим взглядом, спешно отвернувшись.

    Синева загустел. Она, верно, замерзнет до утра. Ведь скоро уже зима. Вот все из-за тех зазубренных хребтов придет…Придет…к ней шел встречу такой странный…но жалкий человечек…

 

 

Правда ваша…

   Волга со всего размаху застыла. Покрылась в задумчивости прозрачной вуалью ледка. Вчера к ночи мороз принялся за свое дело. А нынче на покрытом пространстве забелели кристаллы – это значит: крепнет лед… И уже на его нетронутости завиднелись следы человека. Кто-то уже перешел Волгу…счет открыт…началась ледовая эпопея последнего года тысячелетия…

   Азъ вертался к себе домой, в топленую комнатенку старого покосившегося дома…тепло было у самой печи…тепло уходило сквозь огромные обтрухлявленные бревна цвета торфа…

   Азъ подходил со стороны Волги, а он вошел чрез дощатую калитку.

-      Здравствуйте!

-      Ну? – он не сразу узнал меня, может от того, что одет был в рабочую одежду, в шапке-ушанке ( заяц которой был далеко не тот, что десять лет назад)…

-      Здравствуйте…Что-то не веселы…

-      Ваша правда…плохо мне…- его исхудалое лицо словно было покрыто пылью прожитых неутешных лет. – Плохо мне…мучаюсь своим недугом…выпиваю я…Вот и вчера…каждый раз даю себе слово не пить…и падаю опять…

-      Вся наша жизнь – борьба с самим собой…

-      Ваша правда…с собой бьемся…бьемся…бьюсь…Я подошел к чему-то…как к стене…мне страшно…

-      А вот унывать: не следует.

-      А тут ведь еще прямо наяву приходят…как один…потому не могу один быть…

-      А вы молитесь…

-      Пробую…

-      Iисусовой молитвой…

-      Господи,Iисусе Христе,Сыне Божий, помилуй…

-      Мя, грешнаго…Верно…и не бойся их…Они будут бояться…по мере углубления твоей молитвы…Они только имени Божия боятся…

-      Правда ваша…боятся…но и меня пугают…невмоготу порой…Они ведь прямо-таки окружают меня…

-      А ты – бейся, молись…ничего они тебе не сделают…молись только…А сейчас ты видишь то, что истинно тебя окружает…

-      Да уж…- он перевел дыхание.

-      И грехи свои вспоминайте…от детства…

-      Ох, грехи мои тяжки…- его сухие выцветшие глаза вдруг испустили влагу…- Такая я дрянь!…по всей жизни…ничего доброго за всю жизнь…Мне Бог в наказание их подпускает, а?

-      Нет, ты же сам отвернулся от своего Создателя, и теперь тебе Господь показывает с кем ты дружбу-то вел всю жизнь…теперь ты знаешь: кто тебе подливает и зелья в стакан…

-      Ваша правда: сам я виноват во всем…сам…

   Его жесткая костлявая фигурка нескладно сложилась в подобие поклона. И тут только азъ заметил, что он во время нашего разговора стоял, сняв свою шапку….угловая, коротко остриженная голова – в нем было все ужасно жалостливое…

   «В такой мороз-то снял…стоит…почитает Церковь-то…меня лишь бы не чтил: азъ куда хуже его…еще какая дрянь…»

-      Правда ваша…Сам…Но надо выбираться…

-      Надо…обязательно…не сразу получается…без собственного труда над собой не бывает ничего…

-      Правда…спасибо вам…

-      Ну, что вы?…

   Ему нужно было подняться на второй этаж. По скрипучей лестнице, к моим соседям.

   И он тронулся к восхождению, так и не одевая своей потрепанной шапки-ушанки…

 

 

Ночь

   Я лежал под стройным коричневым стволом высокой сосны. Она шумела кроной, склоняя свою главу под напором ветра. Щекоча своими иголками голубое небо. Устал я за эти дни: головою почти по земле…нет, этот труд не для меня – к вечеру кровь стекает носом…а работы много…этот год урожайный на клюкву. Вот она и разлеглась по болотам. Спрятавшись в мягкость мха…только сухие ветки бывших дерев скривились одиночеством…яркая серость на яркой зелени…

   Легко дышится…пришел в себя, отдохнув…голова перестала болеть…комаров нет…по утрам сырость забирается за пазуху, а садится…голос…но я предпочитаю петь сердцем…

-      Ну, все: забирайтесь в кузов. Пора ехать!

   Да, ехать пора. Чтоб до темноты добраться до черного асфальта районной дороги. Это еще по глуши пару десятков километров. Впрочем: глушь – это постольку поскольку. Тут на клюквенную пору собираются сотни людей. Не всем хватает места. Для сбора. Но для очередной пьянки – места полно. Вчера вон приехали залетные, остановились на том берегу болота. Всю ночь орали песни…тишина забилась под коряги и тяжелые лапы елей…а еще устроили пальбу…дорвались…словно не пивали целый век…

   Да, пора ехать…Ф-фу-у…

   Господи, благослови!

   Надо приготовиться. Опять меня будет укачивать. Легче всего мне в кабинке. Но наш грузовой УАЗик поведет отец Iаков. Вряд ли мне там найдется место…а просить неловко…А в кузове хоть и свежий ветер, но теснота и песчаные ухабы меня доведут до…

-      Володь, рядом со мной садись…и ты, мать Марин, дорога уж больно путаная – подсказывать будете…

-      Хорошо…

   Хорошо – повеселело. А жалко это местечко бросать. А позапрошлую ночь ночевали на песчаном взгорочке. Сухо там было. Тут же: метров десять отойдешь в сторону от стоянки и волглостью задохнешься. А вот именно тут, под этими соснами сухой воздух, здоровьем наполняет. Кто знает, когда мне еще придется сюда приехать? Дел в мiру год от года все больше, и мое короткое пребывание в этой женской обители – утешительный отдых от суеты. А сестрам кто-то должен помогать. Вот почему-то Господь и меня именно избрал им в подмогу… Вот: в лес поехали…

   Мотор зачихал. Поднатужился. Завелся. Отце Iаков, довольный, газанул, и машина тронулась с места. Грунтовая, заросшая густой травой даже кустиками дорога бросилась под наши колеса. Дьякон включил передок, переключился на первую передачу: впереди была затопленная гать с торчащим бревном. Вода закипела под тяжестью грузовичка. Сестры смиренно сидели, обложенные тазами с красной клюквой.

   Слава Богу! Проехали…Застрять вовсе бы не желалось: измочишь себя по пузо, пока выдерешь себя из этого болотного месива…пахучего к тому ж…

   Проехали, верно, верст 5-7. Двигатель чихнул. Простыл, видать, от октябрьских деньков. И – заглох… Как не пытались мы с отцом Iаковом по очереди – двигатель не заводился, отказавшись, видно, от нашего усердия напрочь.

-      И что будем делать?

   Этот вопрос поднялся с нашими взглядами к лохматым кронам сосен; был подхвачен ветром и унесен в глубь лесов…

-      Надо идти за подмогой. Пойдешь?

   Я что-то отвлекся, размышляя о своем, потому не сразу сообразил, что это уже ко мне обращался отец дьякон.

-      Пешком?

-      А как еще?

-      Ну, вообще-то тут километров тридцать до монастыря…А надо?

-      Хватятся, переполох устроят…мы ведь сегодня днем должны были приехать, итак задержались…А куда уехали – знаешь только ты…

   Вообще-то, это был выход.

-      Ладно: пойду, - и я уже пустился в путь.

-      Я тоже пойду, - сказала мать Марина.

-      И я.

-      И я.

-      А я?

   Собрались в путь-дорогу мать Надежда и мать Антонина да паломница Ксенька, еще совсем ребенок.

-      Вы что?

   Обе матери инокини были уже в возрасте.

  -    Не дойдете.

-      А одного не отпустим: ночь вот-вот уже наступит.

   Я беспомощно развел руками: с женщинами спорить – проку нет.

   И мы пошли по сыпучему песку, по черной тени от деревьев. С отцом Iаковом остались мать Ольга, Вера и еще несколько сестер. Я почему-то очень беспокоился о всех их.

   Господи, благослови!

   Я взял среднюю скорость. Главное – взять нужный шаг. Ровный, не спешный. Вовремя делать остановки. Часам к двум ночи дойдем. Вот только эти пожилые сестры…

-      Ничего-ничего: я перед монастырем еще спортом занималась, купалась зимой да на лыжах ходила – так что вы не думайте…- это мать Надежда. – Идемте-идемте, а то матушка игуменья, наша настоятельница, будет беспокоиться…вот удивиться, когда мы придем!…

   Да, мать Надежда взяла свой темп и пошла резко, стремительно.

-      Мать Надежд, у нас тут целая бригада…не беги, - попросил я.

   Ксюша в обители была неделю. Она еще не решилась ни на что. Закончила школу в интернате. Родителям было не до нее. Стала вот ходить в храм. И ей это нравилась. По натуре она юркая, живая, хотя и толстушечка.

   Мать Марина была молодой инокиней. Но по пребыванию в монастыре – самой старшей. У нее и отец – священник. Ничего другого в этой жизни ее душа и не желала. Она сообразительная, кто знает, может, в будущем будет игуменья…когда-нибудь…

   Я беспокоился о мать Антонине больше всего. Она самая старшая по возрасту в нашей поездке. Сперва она то спотыкалась, то теряла обувку свою – стоптанные тапочки. От чего и сама нервничала и других задерживала. Но потом крепче взялась за свои четки, углубилась в молитву и твердо пошла за нами. Мать Антонина – труженица, огородница. У нее биография полярная – 26 лет проработала на стройках Крайнего Севера.

   « Так, - подсчитывал я, - до асфальтовой дороги должно быть километров десять…часа два ходьбы…потом останется всего 15 верст…часов шесть…с привалами…»

   А тем временем мы шли и шли. Осторожно ступая в сумерки и в ночь. Густую и тягунную…Деревья становились обычными столбами, а небо затянулось черным покрывалом. Вот те на…ногою нащупываешь дорогу…а она шла и шла, уводя нас в растянутое время…

   Захотелось пить…а негде было утолить жажду…не догадались с собой что-либо взять…

   Впереди метнулся огонь. Он прыгал, скакал, перебегал из стороны в сторону…Вскоре он ударил нас по глазам. Водитель остановил машину, узрев людей в монашеском одеянии ( только я был по гражданке). Из буханки-УАЗика вылез…Сережа! Кому не пропасть! Впрочем, он был не один…

-      Вы куда?

-      Это вы куда: на ночь глядя?

-      Да мы-то за грибами.

-      С фонариком искать будете?

-      Во, шутник нашелся…Вы-то куда?

-      Да машина сломалась…за транспортом пошли, да сказать, чтоб не беспокоились…У вас есть вода?

   И нас не только напоили, но и угостили яблоками.

-      До дороги километров пять?

-      Захотел! Больше десяти…

-      Как?

-      А там еще больше 20 кмэ вам до монастыря…

   Вот это да! Вот тебе и твои расчеты…Промахнулся…так нам еще идти и идти…

-      Ну, счастливо.

-      Спаси вас Господи!

   Машина взревела и свежая краснота задних огней поскакала по лесным кочкам ночной дороги…

-      Надо было всем вернуться…они мимо наших будут проезжать…вам не дойти…

-      Нет: уж взялись – пойдем.

-      С Божьей помощью…

   Силы, в общем-то были. Были. И немалые.

   Господи, благослови!

   Мы шли молча. Каждый из нас превратился в черную тень. Мы шли молча. Каждый молился своими молитвами. Чтобы не тратить силы на размышления. Которые все равно ничего не дадут. Главное, чтобы внимание было в твоем сердце. И тогда идешь и идешь, не чуя ног, не ощущая дорогу…

   Запахло теплотой асфальта. Мы вышли к трассе. А на небе рассыпались звезды.

-      Ох ты…

   Дорога была пустынна. Стало быть, нам предстояло идти дальше. И дальше. Не надеясь ни на кого. Кроме Бога…

   Я было пошел живо по жесткому покрытию, но уже вскоре пожалел об этом. Мои пятки ожгло ударами…кирзовые сапоги мои ожесточились до деревянных колодок. Я пошел по обочине. А сестры держались молодцом: шли и шли.

   Мы рухнули на землю перед селом, которое нам было не миновать.

-      А может, переночуем здесь? Хотя бы пару часов отдохнем? У меня тут знакомый, Евгений, он ветеринаром в колхозе…- мне так захотелось уткнуться в дурман сена на сеновале и затеряться во снах…

-      Неплохо бы…

-      А может, дойдем?

-      Дойдем…отдохнем и дойдем…

   Мои руки болтались гнилыми черенками. Из коленей выкачалась смазка, и они стали скрипеть…а ноги шлепали сами по себе по жесткому настилу из утрамбованной щебенки…

   Прошли мимо дома Евгения…

   Я еле доплелся до речки. И почувствовал, что ноги смочились кровью и их ломило…Я разулся и опустил их в воду…холодящий поток ласкал их, а я сидел на мостках и видел как в черной воде дрожали изумрудные звезды…

   Мы вошли в лес. Это был последний лес на нашем пути. Там, за ним, через пять километров была пустошь…и в огнях наш монастырь.

   Но здесь была тьма. Я чувствовал только дыхание сестер. Вот так дышит мать Антонина…это – Ксюшка…

-      Мать Марина?…Мать Надежд?…

-      Тут мы…

   Из человека шел голос…словно сам по себе…вот так, верно, и душа передвинется сама по себе, освободившись от телесных оков…

-      Ох, а нас как ждут…как ждут-то! – мать Надежду свои слова ободрили, и она устремилась вперед.

-        - Мать…не спеши…

   По лесу вдруг стали загораться…огоньки…вспыхивал в одном месте, истаивал…в другом – тотчас загорался другой…

-      Ой!…мамочка!…Господи, спаси! – это Ксюха.

-      Да полно тебе…что ты?

-      Ой!…боюсь…простите меня все: боюсь!

-      Что это?

-      Был бы фонарик – посмотрели бы…а так: или гнилушки или поганки…бывает такое…

-      А вдруг: волки?!

-      Да полно тебе, Ксень…

   Этот взрослеющий ребенок хватался за меня, впиваясь своими крепкими пальцами в мои руки.

-      Ой-ей, мамочки!…Господи!…Прости!…

-      Ксень…

   Да, эти огоньки из тьмы напоминали горящие глаза чудовищ…

   «Ужели бы я здесь прошел один?»

   В этом лесу повсюду была твердая почва, и мы пару раз сбивались с дороги. Натыкаясь на деревья или кустарник…

   Ослабла и мать Марина. Так-то вот…не надейтеся ни на кого…и в первую очередь на самих себя…Я их с сеней уже, конечно, волочил буквально…а вот старые-то оказались испытанными странниками…

-      От-дох-нем…- прохрипел я, когда мы вышли из лесу и узрели огни иные: поселка и нашего монастыря…Я упал на жесткую тропинку. Ноги горели, тело ломило…жизнь летела под раскинувшимся небом сама по себе, и я был только ее свидетелем…

-      Господи…прости…

   Мы долго стучали в ворота, звонили в звонок…но никто нам не открывал…а на улице уже засерело…широкая река дохнула сыростью и от нее оторвалось полотно тумана…

   Нас никто уже не ждал…

Мои сборы были почти недолги. Заправил тяжеленный Урал. И поехал. По мере поднимания солнца – раскалялся воздух в кабине…и я покрывался потом, жадно хватая горячий воздух…

   Я съехал с трассы и въехал в прохладу леса, вышел из машины: хотелось спать так, что мое сознание обрывалось и заполнялось темнотою сна.

   Вот еще!…

   Пора…дальше…

   Я подъехал к нашим. А они довольные: машину завели. Погасили костер и уже забирались в кузов своего грузовичка…

-      Ну, поехали?

-      С Богом!

 

 

Полет

1.

   Он размахнул крылья, оттолкнулся и плавно полетел в верх. Распластав их на твердом воздухе, зорко вглядывался вниз. И от его взора не ускользало ничто. И когда он видел свою жертву – падал камнем, выставляя острые когти. Его падение – значило: жизнь…

   Однажды эта гордая птица, устремленная к земле, запуталась в поднявшемся вихре, и камнем ударилась оземь…она так всегда притягивала…а голубое небо погасло в его очах…

2.

   Азъ парю над обыденностью, услаждаясь свободой. Так легко на сердце, потому что летает душа моя, не прикасаясь ни к чему. И когда азъ вынужден приземляться – тогда вынужденно пережидаю сие обстоятельство как необходимость. Продолжая учиться терпению. Но бывают случаи, когда азъ падаю – так больно ударяюсь о выступы своих страстей; земля забивает мое дыхание, и только цвет Небес не гасит во мне надежд и упований…Хотя мое падение – родня смерти…

   И чтобы оторваться от притяжения персти и чтобы взмыть ввысь, азъ врачую свои раны собственными словами покаяния. И отдираюсь от притягательности страстей, уходя вверх, расправляю крылья своей души…и вновь парю над суетою суетствий…

 

 

***

2000

Владимiръ Щановъ

 

***

 

ВерхTop

Покаянныя Дни,

сборникъ

2000 год.

 

 

 

 



Сайт управляется системой uCoz